Депутатская зарука
На этой неделе на совете муниципальных депутатов Красносельского района была поднята тема восстановления Сухаревой башни, снесенного при Сталине памятника архитектуры XVII века.
О Сухаревой башне мундепы заговорили в контексте обсуждения внешнего вида Большой Сухаревской площади: комиссия Мосгордумы обратилась к совету за согласованием памятника святым Петру и Февронии. Красносельцы-оппозиционеры, составляющие большинство в совете, забаллотировали предложение городского заксобрания, мотивировав свое решение тем, что скульптура святой княжеской четы противоречила бы историческому образу площади, и отношения к району Петр и Феврония не имеют. К тому же монументы православным покровителям семьи стоят в Муроме Владимирской области и в подмосковных Химках.
Вместо памятника совет посчитал более целесообразным восстановить Сухареву башню.
По словам муниципального депутата Красносельского района Ильи Яшина, никаких документально оформленных предложений по восстановлению башни совет пока не выдвигал. «Мне самому нравится эта мысль, и мы были бы готовы поддержать ее, однако я считаю, что инициатива должна исходить от жителей района. Если создадут инициативную группу, скорее всего, депутаты помогут дать этому делу ход».
Но слово, не будучи воробьем, вылетело, и за идею ухватился москвовед Павел Гнилорыбов. Это человек горячий, инициативный и деятельный, известный своей любовью к старой Москве, а также стремлением доводить свои идеи до конца. У себя в Facebook он отреагировал на новость об обсуждении Сухаревой башни мундепами, написав: «Мы скоро думаем начать кампанию по башне». А мы — то есть «Шторм» — поймали Павла на слове и обсудили с ним возможность воссоздания одного из символов ушедшей эпохи.
Природа города не терпит пустоты
Гнилорыбов считает, что во время реконструкции Москвы в 1930-е годы и позднее было совершено градостроительное преступление, советская власть фактически уничтожила исторический облик столицы. «Хуже того, 70% снесенного в те годы снесено зря, на месте памятников фактически зияет пустота. На Колхозной площади была в 30-е годы установлена обычная доска почета колхозников, которую можно встретить в каждом селе. Неужели ее существованию так мешал памятник русской архитектуры времен раннего Петра, 1690-х годов постройки?» — возмущается краевед.
Он полагает, что восстановление башни будет также восстановлением исторической справедливости, ведь в Москве еще остались те, кто видел Сухареву башню. Столетние старики, первые дети советской власти, родившиеся в начале 1920-х годов, еще помнят ее снос в 1934 году.
В конце концов, она просто красивая. Сухарева башня замыкает на себя перспективу площади, в этом здании новое европейское — петровское — эстетическое начало сочетается с национальной практикой. «Это плод союза несочетаемых прежде миров, символ русского европейства», — считает Гнилорыбов.
Здание, которое мы знаем как Сухареву башню, было построено по приказу Петра Первого как палаты стрелецкого полка Левонтия Сухарева, не поддержавшего мятежников во время Стрелецкого бунта. Палаты Сухарева поставили на «федеральной трассе» Москва—Архангельск, связывавшей Россию с Европой. В 1701 году трехъярусное сооружение было увенчано собственно башней, и в нем затем была расквартирована Морская навигацкая школа. В XIX веке башню сделали водонапорной, фактически она стала главным элементом московского водопровода. А располагавшийся на площади рынок — как место, где можно купить что угодно или расстаться с кошельком, — обессмертил своими очерками сам дядя Гиляй. Так что Сухарева башня — это и московский дух, и вода из крана, и «не вешать нос, гардемарины» голосами молодых Харатьяна с Жигуновым. Кстати, о гардемаринах — в храме Живоначальной Троицы («в Листах») на Сретенке, то есть прямо напротив, проводят богослужения в память о русских флотоводцах, а к камню в Сухаревском сквере в память о башне и навигацкой школе в ней моряки приносят цветы.
Одним из первых, кто заговорил о реконструкции Сухаревой башни, стал в 1978 году главный архитектор Москвы Михаил Васильевич Посохин. «Он сам немало сделал для разрушения исторического облика столицы, но в конце жизни пришел к выводу, что градостроитель должен не противопоставлять новое старому, а вписывать одно в другое», — говорит Гнилорыбов. Эту идею горячо поддержал Андрей Вознесенский, который заболел старой Москвой в конце 80-х годов. У него есть такие строки: «В Москве, в молве, а главное, в себе восстановите Сухареву башню». Для поэта это метафорически означало восстановление внутренней гармонии, согласия с собой.
Лидер «настоящего московского ансамбля» «Мегаполис» Олег Нестеров сказал «Шторму», что хотел бы увидеть башню на старом месте. Инициатива ему по душе, так как с ней по-прежнему многое связано в восприятии столичными жителями родного города. «Лучше одна Сухарева башня, чем тысяча памятников Михаилу Калашникову, — говорит он. — Главное, чтобы ее строительство не вызвало транспортного коллапса».
