Искренность широких жестов
Итак, Рогожин — разудалый «шапку оземь» миллионщик, который живет широко и в чувствах больших себе не отказывает. Один из центральных эпизодов романа Достоевского — сцена, где он в умоисступлении братается на крови с князем Мышкиным и они меняются крестами.
Похожим образом от избытка чувств повел себя однажды и Тарасов. На пике русско-турецкого конфликта «Нож в спину», вызванного трагедией со сбитыми МИГами наших ВКС, «Локомотив» играл со стамбульским «Фенербахче». После матча Тарасов снял игровую фуфайку, под которой оказалась майка с Путиным и надписью «Самый вежливый президент». Эмоциональный горячий жест. Неспроста он ее надел, да и, забей он в том матче, явно бы разорвал на себе форменную футболку, празднуя гол.
Многие упрекали Тарасова за тот поступок. Мало того что правила ФИФА не велят снимать игровую форму во время матча, а регламент УЕФА запрещает политические высказывания на поле (за это «Локо» еще попало от комитета по этике). Его жест в России многие осудили за позерство, верноподданичество и ура-патриотизм: не от душевного порыва, мол, он фуфайку сдернул, а заранее спланировал свое высказывание.
Так же и Рогожин. Достоевед из МГУ (тоже, правда, на условиях анонимности) рассказал «Шторму», что Парфен — стихийный персонаж, его берут на слабо, он легко вдохновляется. «Но все остальные герои (а за ними и читатели и литературоведы) видят в этом смысл, систему, символизм и развешанные по комнате ружья, тайна которых — дело самого Рогожина».
Достоевед добавляет: это постфактум Мышкин додумывается до того, что тот специально и крестами с ним поменялся, и к матери познакомиться сводил, — все, чтобы поставить себе символические барьеры. Рогожин ему на эти мысли ничего не отвечает, не объясняет, что он там на самом деле хотел.
Верные друзья
Мышкин-Христос хочет спасти всех, в том числе и Рогожина. «Бедный, бедный человек. Какой он бедный человек! — говорит князь Лев Николаевич Гане Иволгину, узнав о бездне падения Парфена. — Мы должны немедленно подставить ему плечо, бросить спасательный круг человеческого сострадания». Правда, это не у Достоевского, а у Охлобыстина и Качанова в «Даун Хаусе», вольной экранизации «Идиота». Но очень похоже.