«Знаете что? Fuck you!». Джефф Монсон признался, почему поддержал «Единую Россию», разлюбил КПРФ и до сих пор не воюет в окопах на СВО

Джеффри Монсон по прозвищу «Снеговик» — американский боец UFC и чемпион мира. В России широкую известность приобрел после боя с Федором Емельяненко в 2011 году. Монсон публично называет себя анархо-коммунистом и критикует политику США и Израиля. В мае 2018-го боец стал гражданином РФ, а в 2023-м отказался от американского паспорта. В Штатах у него остались трое детей, в РФ Монсон обзавелся еще двумя и успел дважды жениться. После переезда спортсмен поработал депутатом совета Красногорска и ныне заседает в Курултае Башкортостана. В эксклюзивном интервью Монсон рассказал Daily Storm о разделенной океаном семье, приходу к исламу, непростых отношениях с главой Башкирии Радием Хабировым и разрыве с КПРФ. Также боец объяснил, как поддерживает ветеранов СВО и почему не хотел бы оказаться в окопах.

Daily Storm взял у «Снеговика» интервью в аэропорту, когда он летел в командировку из Уфы в Санкт-Петербург. Прохожие узнавали его и постоянно просили сфотографироваться. Среди них было много участников СВО. Один из них был сильно пьян, он спрашивал, поддерживает ли Монсон Америку и даже хотел помериться силами со спортсменом. Но чемпион спокойно и культурно объяснил бойцу свою позицию на неплохом русском языке. Также уверенно Монсон ответил на все вопросы Daily Storm.

— Вы сейчас в хорошей спортивной форме. Как вам удается ее поддерживать?

— Я просто следую строгой диете. Не ем сахар, хлеб и картофель. Тренируюсь практически каждый день. Не до безумия, но стараюсь поддерживать здоровую форму. И никакого алкоголя и сигарет.

— Вам сейчас 55 лет. Когда планируете полностью завязать с единоборствами?

— У меня будет боксерский поединок 19 октября в Белоруссии. Его зовут Иван, он из Молдовы. И я думаю объявить это моим последним боем. Он тоже уходит на пенсию, ему тоже 55 лет. Он мировой чемпион по кикбоксингу. Но поединок будет по правилам бокса.

— Уже скоро конец 2026 года, а ваш обещанный бой с Иваном Емельяненко в Мариуполе так и не состоялся. В чем причины задержки?

— Промоутер пропал, поэтому не знаю. Задержка не с моей стороны. Он не готов, или что-то случилось. Со мной никто не связывается по этому поводу. Я готов, но пока ничего не запланировано.

— Как вам живется в Уфе? Вам там нравится больше, чем в Подмосковье?

— Уфа намного лучше. Она красивее, лучше для детей, там проще передвигаться, больше мест для прогулок. Я живу в центре Уфы, гуляю с детьми каждый день. Мы ходим в зоопарк, парки, кинотеатр, там много ресторанов и мест, куда можно сходить. В Красногорске я жил возле леса, это было здорово, люди там хорошие, но на этом все. Даже поездка в торговый центр превращалась в проблему, добираться куда-либо было неудобно.

— После нескольких лет в России удалось ли овладеть русским языком? Находясь в Башкирии, учите ли башкирский? На каком языке общаетесь с избирателями и гражданами?

— Не знаю ни одного слова по-башкирски и не хочу учить его. Я каждый день практикуюсь в русском языке. Я могу говорить по-русски, но не отлично, чего немного стыжусь. Однако я выступал в парламенте Уфы на русском, целых шесть минут. С местными жителями предпочитаю общаться на русском, стараюсь практиковаться с друзьями и с людьми на улице. Если все вокруг будут говорить со мной по-английски, я никогда не выучу русский. Я могу читать и говорить, но писать на русском — это выше моих сил.

— Вы ранее говорили, что ваши трое детей (Микаэла, Джошуа и Уиллоу) находятся в США, и теперь вам стало сложнее с ними видеться. Предлагали ли вы им переехать к вам в Россию? Почему они отказываются?

— Думаю, старшая дочь приедет ко мне после Нового года. Мой сын — доктор, он недавно купил дом, у него все отлично в жизни. Моя дочь хочет стать доктором психологии, она очень занята, постоянно в университете. Моей младшей 16 лет, она всё ещё в старшей школе и никуда не может поехать до совершеннолетия. Мы не виделись около пяти лет. Это очень сложно. Мы общаемся по WhatsApp*, но это не то же самое.

— Если не секрет, поддерживаете ли вы общение с вашей первой российской супругой Евгенией Кругликовой?

— Я часто бываю у нее дома, потому что стараюсь проводить много времени со своими дочерями. Это одна из вещей, которую я хорошо усвоил. Я не мог навещать детей в Америке и встречаться с ними, сначала была пандемия COVID-19, потом началась специальная военная операция. Америка ограничила возможность для россиян выезжать из страны, а затем мне пришлось отказаться от паспорта. Поэтому я поклялся, что не позволю, чтобы то же самое произошло с моими российскими детьми. Обычно мы проводим ночи вместе — либо в квартире моей бывшей жены, либо в квартире нынешней жены. Я всегда беру детей с собой.

— Как поживают ваши российские дети Наоми и Есения? Вы учите их английскому языку? Рассказываете о Штатах?

— Моя старшая дочь Есения учится во втором классе, ей всё интересно. Если есть возможность, я беру ее с собой во многие поездки. Моя первая жена тоже ездит с ней. Младшей дочери в следующем месяце исполнится четыре года. Она очень ласковая, жизнерадостная и активная: любит играть, животных — вообще любит все. Есения занимается боксом, а младшая пока только играет. Моя старшая дочь идеально говорит на английском, читает по-английски и по-русски каждый день. У младшей с английским плохо. Она знает пару слов, но нужно с этим поработать. Но с русским у нее все отлично.

— Расскажите, как познакомились с вашей нынешней женой Екатериной Габитовой?

— Я гулял в парке с Есенией возле дома. На углу здания я увидел темноволосую девушку. Мы завернули, и не знаю почему, но я продолжил думать о ней, пока шел. Секунд через 30 я сказал дочери: «Давай вернемся». Девушка никуда не делась, похоже, она тоже ждала и думала, пойти ли за мной или нет. Многие люди на улице часто ходят за мной и просят фото, но я никогда не просил у кого-либо номер телефона. Девушка знала, кто я такой, она попросила фото со мной, мы поговорили. Я признался, что плохо говорю по-русски, и, может быть, она могла бы помочь мне с этим. Вот мой номер, если вам будет интересно помочь мне — позвоните. Через два-три дня она мне написала. И мы начали общаться. С тех пор у нас были американские горки — то вверх, то вниз.

— В 2025 году вы приняли ислам. Долго ли решались на этот шаг? Опишите, как вам живется в новой вере. Строго ли следуете всем религиозным предписаниям и обычаям?

— Я был католиком, как мои родители. Когда мне было 18, я год отучился в католической школе. На этих занятиях я должен был изучать веру и принимать ее. Но я понял, что не верю в большую часть того, о чем нам рассказывали. Решил, что не могу следовать этому пути, потому что не верю. С тех пор я начал искать что-то другое. Я пытался найти бога везде — в книгах, Библии, Торе. Я отправил сына Уиллоу в еврейскую религиозную школу на три года. Я узнал немного про ислам. Я пытался найти бога в любой религии.

Однажды я был в Ингушетии, помогал беженцам из Газы. Примерно 20–25 детей находились там всего несколько дней, с переводчиком. Они не знали, кто я, но им сказали, что я известный спортсмен. Они начали разговаривать со мной, пожимать мне руку, обнимать меня. Они рассказали: «Мы потеряли все. Погибли наши родители и бабушки с дедушками, был разрушен дом, исчезла школа». 

Я спросил: «Чего вы хотите теперь? Хотите отомстить Израилю?» Они сказали примерно следующее: «Мы хотим, чтобы израильтяне поняли: мы поклоняемся одному и тому же Богу. Он любит всех нас одинаково, и мы тоже любим их — несмотря на то, что они убивают нас. Мы просто хотим, чтобы они любили нас. Мы хотим мира». Я заплакал и подумал: «Вот где я нашел Бога — в этих детях». Тогда я решил, что именно такой должна быть религия, которую я ищу.

Следую ли я тому, что нужно пять раз в день вставать на молитву, пять раз совершать намаз, 33 раза произносить определенные слова? Во все это я не верю и большую часть предписаний не соблюдаю. Мне кажется, многое из этого придумали люди. Но благодаря этой религии и этим детям я нашел Бога. Я считаю, что ислам — религия мира. Люди, которые действительно следуют исламу, хотят мира и любви. Для меня это похоже на большую семью.

Когда кто-то подходит ко мне, говорит: «Ассаляму алейкум», пожимает руку или обнимает меня, я чувствую, что принадлежу к чему-то большему. Если бы даже меня звали не Джефф Монсон, а Иван, этот человек все равно помог бы мне, если бы я оказался в беде, благодаря его духу и нравственным качествам. Поэтому я рад быть частью мусульманского сообщества.

— Но вы марксист. Разве вы не должны быть атеистом? 

— Это, наверное, главный вопрос моей жизни за последние два с половиной года: существует ли Бог? С одной стороны, то чувство, которое я испытал во время встречи с детьми, действительно заставило меня поверить. Но если оставить эмоции в стороне, я ведь доктор психологии и в определенном смысле ученый, проводил исследования в университете. Мне нужны доказательства, а не просто утверждения.

В Библии много противоречий, в Торе тоже, в Талмуде — как и во всех этих священных текстах. Их писали люди. Мухаммед, насколько я понимаю, был неграмотным и не умел читать и писать. Он произносил то, что ему было сказано. Другой человек записывал это, а затем текст передавался из поколения в поколение. Но откуда мы знаем, что это действительно было слово Бога? Один человек говорит: «Бог велел мне это сделать». То же самое утверждали еще тысячи религий, существовавших в истории человечества. Почему именно моя религия должна быть особенной?

Бог для меня — не седовласый святой отец, который смотрит на нас сверху и говорит: «Хорошо, я помогу тебе с домашним заданием» или «Я исцелю твою ногу, потому что ты помолился». В это я не верю. Но я верю в создателя и в некое сознание, частью которого все мы, возможно, являемся.

Представьте, что вся Вселенная — это океан. Когда мы рождаемся, мы становимся отдельной каплей воды, которая словно испаряется из этого океана и поднимается над ним. Мы остаемся частью Вселенной, но обретаем отдельное сознание. А после смерти возвращаемся в океан и снова становимся его частью. Мне нравится эта идея, хотя это всего лишь аналогия.

Но тогда возникает вопрос: что такое Бог? Кто такой Бог? Это философский вопрос. Я не считаю, что Бог из Библии, Торы, Талмуда или Корана — это и есть Бог в полном смысле этого слова. У нас нет доказательств, кроме книг, написанных тысячи лет назад, и утверждений людей, что именно их путь является единственно правильным. Я не знаю, как все устроено, но я помню, что почувствовал в тот день, когда разговаривал с теми детьми. 

— Расскажите про ваши взаимоотношения с главой Башкирии Радием Хабировым. Вы с ним друзья? Как часто вы общаетесь по работе и вне работы?

— Я бы сказал, что мы коллеги. Общаемся только по рабочим вопросам. У нас есть политические разногласия, но мы работаем вместе, потому что оба хотим лучшего для Уфы и Башкортостана. В этом смысле мы можем сотрудничать. Но если говорить о геополитике за пределами Башкортостана, наши взгляды совершенно разные. Мы смотрим на вещи по-разному и не согласны друг с другом. 

В вопросах помощи жителям Башкортостана, поддержки военнослужащих из зоны СВО, помощи детям и развития спорта мы хорошо взаимодействуем. Он много делает для популяризации спорта, и я это ценю. Он открыл много спортивных залов в Башкортостане. 

— Это Хабиров предложил вам стать депутатом?

— Да, это была его идея. Я согласился потому что действительно заинтересовался политикой, а он помог мне разобраться во многих вещах. Раньше я об этом почти не думал. Я провожу мастер-классы, открываю спортивные школы. Но сейчас я занимаюсь не только спортом. Меня в равной степени интересуют и другие вопросы: бездомность, благополучие людей и социальные проблемы.

— Следующий вопрос тоже связан с этим. Чем вы занимаетесь как депутат в Уфе? В чем заключается ваша работа?

— Честно говоря, я немного нестандартный депутат. Есть определенные требования: нужно участвовать в заседаниях, обсуждать и принимать законы. Но лично мне важны и другие направления. Я курирую реабилитационный центр для детей с аутизмом. Работаю в больнице с детьми, больными раком. Открываю детские спортивные школы. Кроме того, мы начали новый проект под названием «Главный бой» — программу помощи военнослужащим, возвращающимся из зоны СВО с ранениями и психологическими травмами.  

— Расскажите поподробнее про помощь участникам СВО и их семьям. Отправляете ли гуманитарную помощь в приграничные регионы?

— Я был в Донбассе около 13 раз, в том числе на передовой, разговаривал с людьми. Вместе с коллегой снял документальный фильм «Восемь лет назад» о Донбассе. Работа над ним продолжалась 13 месяцев: мы постоянно ездили туда и обратно. Я потерял на войне пятерых друзей, поэтому глубоко переживаю происходящее и очень хочу сделать жизнь возвращающихся военнослужащих лучше.

Мы собираем гуманитарную помощь. Я посещаю военнослужащих в больницах по всей России. Идея нового проекта появилась у меня примерно четыре месяца назад, когда я был в Санкт-Петербурге. Там я посетил две больницы и увидел около 120 военнослужащих. Кто-то потерял руку или ногу, кто-то перенес операцию или получил психологическую травму. Большинство уже могло бы выписаться, но продолжали лежать в больнице. В больнице был реабилитационный зал для физических тренировок. Но им пользовались только двое из 120 человек. Остальные просто лежали без дела: сидели в телефонах, были подавлены, плакали, смотрели телевизор, ели. 

Тогда я понял, что фотография со мной не принесет им реальной пользы. Так появилась идея нового проекта. У нас будут физиотерапевты. Я сам разработал некоторые упражнения и буду показывать их участникам проекта. В Санкт-Петербурге уже есть спортивные залы, которые готовы бесплатно принимать военнослужащих и их семьи. С ними будут работать психологи, планируется групповая терапия: примерно по 20 военнослужащих в одной группе. Они смогут разговаривать друг с другом, потому что лучше всего понимают людей с таким же опытом. 

Кроме того, нужна семейная терапия. Представьте: человек возвращается домой после трех лет службы и впервые за три года видит жену и ребенка. Нельзя просто войти в дом и сказать: «Я вернулся». За это время изменилась вся семейная динамика. Нужно время и консультации, чтобы отношения снова стали нормальными.

Когда военнослужащие получают ранения и возвращаются, им говорят: «Вы герои», устраивают небольшой парад, вручают медаль, обнимают — и на этом все заканчивается. А потом человек остается в больнице без руки или ноги и думает: «Что теперь?» Поэтому мы решили, что военнослужащие смогут бесплатно учиться в колледжах. Они смогут получить новую профессию — стать архитекторами, механиками или специалистами в другой области, а затем найти работу.

Человек должен иметь возможность сказать: «У меня есть работа. Я снова нужен». У нас комплексный подход: физическая реабилитация, психологическая помощь и профессиональная переподготовка. Мы начали с небольшого числа участников в Санкт-Петербурге, и результаты оказались очень хорошими. 

В Петербурге открыт крупнейший в стране реабилитационный центр, на его создание потратили 40 миллионов рублей. Но одновременно он может принять только 80 человек. Между тем каждый месяц возвращаются тысячи военнослужащих. Невозможно построить такой центр для каждого: это слишком дорого и непрактично. Я не хочу критиковать этот центр. Но нельзя построить десятки тысяч таких учреждений по всей России, потратив на каждое по 40 миллионов рублей.

Поэтому наша модель должна быть другой. Военнослужащий сможет вернуться домой, прийти на психологическую консультацию, заниматься в спортивном зале, встретиться с психологом, пройти обучение в колледже, а затем вернуться к семье. Он будет жить дома, но получать всю необходимую помощь.

Мы также создаем социальную сеть «Главный бой» — по принципу «ВКонтакте», но только для военнослужащих. Там будут разные чаты. Кто-то напишет: «Я потерял ногу», другой расскажет об операции, третий — о жизни в больнице или проблемах в семье. Они смогут поддерживать друг друга круглосуточно и анонимно. Кроме того, планируется горячая линия для тех, кто, например, испытывает суицидальные мысли. Федор Емельяненко и боксер Рой Джонс уже согласились войти в команду проекта.

— Вы думали принять участие в специальной военной операции не как волонтер или депутат, а именно как военнослужащий?

— Я об этом думал. Если бы меня призвали или поставили перед необходимостью ехать на фронт, я бы поехал. Возможно, это прозвучит трусливо, но просто мне кажется, что там от меня было бы меньше пользы. Неважно, как меня зовут — Джеффом Монсоном или Сергеем. Если отправить меня на передовую, я буду всего лишь одним человеком с оружием среди тысяч. 

А здесь я могу создать свой проект, навещать военнослужащих, использовать свое имя, чтобы привлекать пожертвования и направлять деньги на помощь бойцам. Я могу сделать для участников СВО гораздо больше, оставаясь вне передовой. Хотел бы я сам ехать на войну? Нет. Я не говорю, что мне хотелось бы, чтобы в меня стреляли. Это было бы безумием. Мне кажется, люди, которым нравится война, ненормальны.

Я дерусь на ринге. Когда бой заканчивается, я знаю: возможно, буду весь в крови или получу травму, но вечером вернусь домой, поужинаю, увижу жену и детей и останусь жив. На СВО я не могу быть уверен в этом. Поэтому я очень уважаю людей, которые туда отправляются. Слово «герой» используют слишком часто, но эти люди действительно герои: каждый день они рискуют жизнью ради нас. Сейчас многое зависит от дронов и других средств. Можно быть осторожным, дисциплинированным и сильным, но один пролетающий над тобой дрон способен все закончить. Эти люди каждый день идут на жертвы.

В последний раз, когда я был там, я находился в окопах под Донецком. Это было почти как в Первую мировую войну, все было залито грязью, постоянно шел дождь. Военнослужащие месяцами живут и воюют в таких условиях. Война остается ужасным опытом независимо от того, сколько снабжения и поддержки получает твоя страна. Ты не можешь контролировать дождь, грязь и то, какой именно бой будет происходить. Я провел в этом окопе всего несколько часов и уже думал: «Как они вообще выдерживают это?»

— У вас на шее татуировка с буквой Z. Я хочу спросить, что означает этот символ и что в него вкладываете лично вы?

— Для меня это татуировка в поддержку наших военнослужащих. Не просто демонстрация лозунга «СВО, СВО, СВО!». Я сделал её после одной из поездок туда. Незадолго до этого я потерял первого друга на войне. После этого подумал: «Нужно что-то сделать». Но, конечно, татуировка — ничто по сравнению с тем, чем жертвуют эти люди. В первую очередь это напоминание для меня самого.

 Когда я смотрю в зеркало, я думаю: у меня хорошая жизнь, есть квартира, семья, меня не бомбят. А эти люди находятся там и жертвуют собой ради меня. Поэтому я должен делать все возможное — помогать детям, открывать школы, развивать новый проект или заниматься чем-то еще. Когда я начинаю жаловаться на жизнь — например, что опаздывает такси или на дорогах пробки, — я вспоминаю: «На самом деле у меня все не так плохо».

Z для меня это символ России, но прежде всего это символ жителей Донбасса и поддержки, которую они получают. Когда я ездил в Донецк и Луганск еще до начала СВО, эти города постоянно подвергались обстрелам. Люди говорили мне: «Джефф, мы понимаем, что вы не занимаете высокого положения в правительстве, но вы известный человек. Пожалуйста, поговорите с Путиным, Лавровым или кем-нибудь еще. Передайте им, что мы хотим быть частью России. Попросите их прийти и защитить нас». Мне было тяжело это слышать. Эти люди просили о помощи.

После этого Россия пришла им на помощь. А когда Луганск и части Донецкой области перешли под российский контроль, там царило полное разрушение. Города выглядели почти как Газа. Теперь там восстановлены дома, дороги, школы, спортивные залы и культурные центры. Раньше по этим дорогам почти невозможно было ездить: повсюду были огромные выбоины. Сейчас дороги восстановлены. Многие мои друзья в Америке говорят: «Россия пришла в Луганск и Донецк только ради угля или по политическим причинам». Я так не думаю.

Россия пришла и сказала: «Вы русские, теперь мы будем вас поддерживать». Речь не только о том, что эти территории официально включили в состав России. Важно показать людям, что они действительно стали частью страны: восстановить их города, построить школы, найти учителей и создать ощущение, что они не брошены. Для меня буква Z означает не только военную помощь. Это также финансовая, физическая и эмоциональная поддержка. Это любая помощь, любая связь и любое подтверждение того, что эти люди — часть нас. Именно это для меня лично означает символ Z.

— Вы упомянули друзей за границей. Вы продолжаете с ними общаться? Что они думают о России, о вашем выборе и нынешней политической ситуации?

— Я почти полностью потерял связь с родственниками. Ни тети, ни дяди, ни двоюродные братья и сестры со мной больше не разговаривают. Большинство моих друзей тоже перестало со мной общаться. Все, что знают мои дети в Америке, — что меня нет дома. Для них это тяжело. Возможно, они понимают, что я говорю, и, может быть, относятся к этому открыто. Мои дети очень умные и непредвзятые. 

Мы по-прежнему общаемся, но им больно от того, что я нахожусь в России. Они никогда здесь не были и не совсем понимают, почему я выбрал Россию вместо всего остального. Я их понимаю. Все это повлияло не только на мою жизнь, но и на жизнь многих других людей. Так что да, я определенно изменил круг людей, с которыми общаюсь и провожу время.

— После переезда в Россию вы говорили, что хотите вступить в КПРФ, но внезапно присоединились к «Единой России». Почему приняли такое решение? Жалеете ли о своем выборе спустя года и что думаете о КПРФ сейчас, будучи представителем партии власти? 

— Я больше никак не общаюсь с Коммунистической партией. Когда я только приехал в Россию, я несколько раз встречался с Зюгановым. Пару месяцев назад я разговаривал с ним в Санкт-Петербурге на Петербургском международном экономическом форуме. Я коммунист, анархист, либеральный коммунист, либертарианский коммунист. Я приехал в Россию, и для меня это было мечтой. У меня уже были коммунистические татуировки. Я не просто говорил об этом — я жил этими идеями. В Америке я даже провел три месяца в тюрьме за протест против войны. Еще один раз меня посадили за повреждение вербовочного центра, который отправлял людей воевать в Ирак и Афганистан.

Когда я приехал в Россию, я подумал: «Боже мой, это же родина коммунизма и единственной социальной революции в мировой истории». Поэтому я очень воодушевился и сразу начал работать с Коммунистической партией. Я постоянно говорил: «Ребята, я хочу открыть пару бесплатных детских школ. Я размещу там всю коммунистическую символику, буду продвигать это». Они отвечали: «Да, да, да, конечно», но просили сначала подождать. Так продолжалось два года — одни обещания. Я бесплатно проводил для них мастер-классы, продвигал их кандидатов на выборах, выступал перед аудиторией о важности коммунизма. Но они так ничего и не сделали. В конце концов я просто не выдержал и сказал: «Знаете что? Fuck you!»

Я позвонил на Первый канал и рассказал, что среди знакомых мне членов компартии нет настоящих коммунистов, и я больше не собираюсь с ними сотрудничать. Когда Радий Хабиров попросил меня стать депутатом в Красногорске, передо мной был выбор: вступать в ЕР или нет. Я сделал это без особого желания. Я сказал, что не собираюсь автоматически соглашаться со всем. Если мне не понравится то, что делает партия, я не буду просто следовать партийной линии. Мне ответили: «Хорошо, это нормально».

Во время пандемии COVID я увидел, что не коммунисты ходят по домам, помогают пожилым людям и приносят им продукты. Этим занимались депутаты «Единой России», в том числе и я. Потом «Единая Россия» помогла мне открыть бесплатную детскую школу, затем еще одну. И я подумал: «Да, это центристская партия, но каждый раз, когда я приезжаю в другой город и говорю: «У нас есть дети военнослужащих, которые находятся в зоне СВО или погибли там. Давайте проведем для них мастер-класс», — организатором всегда оказывается «Единая Россия».

Поэтому, когда я стал депутатом в Башкортостане и мне предложили баллотироваться, я согласился. Мне не нужно было указывать, что я независимый, потому что я не со всем согласен. Честно говоря, я даже не знаю официальную доктрину партии. Если бы меня спросили об официальной программе Республиканской или Демократической партии США, я бы довольно точно объяснил, чего они придерживаются и чем отличаются. Но в России я знаю только, что ЛДПР считается правой партией, коммунисты — левыми, а я сам, наверное, больше центрист.

За 13–14 лет, которые я приезжал в Россию, и за восемь лет жизни здесь я ни разу не видел, чтобы Коммунистическая партия организовала благотворительное мероприятие, мастер-класс или сбор пожертвований для людей. Ни разу. И это шокирует.

Я раздражен этой партией, потому что в России по-прежнему много пенсионеров, которые помнят СССР. Когда я разговариваю с пожилыми людьми на улице, я спрашиваю их, какой была жизнь тогда. И они говорят: «Я скучаю по тому времени. Мы были едиными, как семья. Мне не приходилось обо всем беспокоиться».

Почти все они скучают по СССР. Они все еще голосуют за КПРФ, потому что сохраняют эту мечту. Но сама партия не заинтересована в возвращении к тем идеалам. Это, как их называют, «дружественная оппозиция» — партия, которая просто следует указаниям, ни о чем не спорит и ничего не делает.

— Многие считают, что все оппозиционные партии, не только коммунисты, не могут сделать многого, потому что у них нет таких ресурсов и возможностей, как у партии власти. Они хотят, но не могут.

— Я полностью согласен. Они очень ограничены в своих возможностях. Но они вообще ничего не делают. Я не могу назвать ни одного дела, которое они сделали бы. Хотя у меня есть друзья в ЛДПР. Один мой знакомый каждый год проводит мероприятие, на котором собирает деньги для детского самбо — для детей, чьи родители не могут оплатить занятия. Я помогаю ему.

Другой мой друг — депутат от ЛДПР. Я попросил его помочь людям, которые купили квартиры, но строительная компания не завершила строительство и исчезла. Он помог решить этот вопрос.

Но все, о чем я когда-либо просил Коммунистическую партию, в основном касалось детских спортивных школ, — они никогда ничего не сделали. Поэтому даже при ограниченных возможностях они могли бы делать намного больше.

— Несколько месяцев назад вы говорили, что хотите стать депутатом Госдумы от партии «Единая Россия». Но почему-то так и не выдвинули свою кандидатуру.

— Именно здесь у нас с Радием Хабировым разошлись мнения. Да, это все еще моя цель. Башкортостан — огромная республика, здесь живет много людей и очень много задач. Но я хочу заниматься вопросами, которые касаются всех россиян. Хочу распространить проект «Главный бой» на всю Россию. Сейчас это моя основная работа. Я на время отложил мысли о государственной должности и сосредоточился на том, что могу сделать прямо сейчас. Я могу контролировать развитие этого проекта, а политическую карьеру контролировать не могу.

— Вы уже сказали, что вы анархист и левый. Но изменились ли ваши политические взгляды за годы, проведенные в России, и за время работы депутатом от партии власти?

— Мои взгляды и убеждения не изменились. Изменился лишь способ достижения целей. Раньше я протестовал на улицах, расписывал здания, разрушал вербовочные центры и полицейские участки, из-за чего попадал в тюрьму. Но помогло ли это? Нет. Я просто оказался в тюрьме и заплатил большой штраф.

Если бы так действовали сотни тысяч людей, это, конечно, могло бы изменить ситуацию. Как анархист я не верю в государственную власть. Я не считаю, что, став депутатом, должен получать особое право говорить другим людям, как им жить. Я участвую в этой системе и активно работаю внутри нее. Но то, во что я верю, и то, что я делаю, не полностью совпадает.

Я сам анархист и одновременно работаю в государстве. Как это возможно? Я отодвигаю в сторону некоторые свои убеждения, чтобы делать то, что считаю полезным для людей. Некоторые знакомые анархисты говорили мне: «Джефф, ты лицемер. Ты не анархист». И я отвечаю: «Согласен. Но что мне делать? Я хочу добиться изменений. Я хочу открыть бесплатные детские школы. Если я не депутат, этого не произойдет».

Я мог бы открыть несколько школ просто потому, что я Джефф Монсон. Но чтобы открыть такое количество школ и реализовать столько разных проектов, мне нужна официальная регистрация и государственный статус. Без меня как депутата было бы невозможно работать с клиниками, больницами и госучреждениями. В качестве известного человека я мог бы приехать к губернатору, пообщаться, сфотографироваться и поужинать. Но если бы я сказал: «Я хочу открыть школу или запустить проект», — мне ответили бы: «Вы просто знаменитость, у вас нет официальных полномочий».

Если же я депутат, то могу официально обратиться и сказать: «Я представляю Башкортостан. Мы хотим сделать то-то и то-то». И государственные органы обязаны отнестись к этому серьезно. У депутата намного больше возможностей.

Я знаю, что без этого статуса не смог бы сделать то, что делаю. И я точно не злоупотребляю властью. Я не использую ее ради денег, не пытаюсь получить привилегии или избежать штрафа за парковку. Я никогда не использовал депутатский статус в личных интересах. Что важнее: сделать что-то полезное или сохранять за собой ярлык коммуниста, либертарианца или анархиста? Для меня важнее помогать людям, чем называть себя определенным словом.

— Иногда левые или анархистские активисты в России попадают в тюрьму — например, за позицию по специальной военной операции, за действия на улицах или публикациях в интернете. Как анархист, вы думали о том, чтобы помогать таким людям? Может быть, обращаться к государственным органам и использовать свои возможности как депутата, чтобы защитить их в сложной ситуации?

— Я не против. Если кто-то обратится ко мне, я бы хотел помочь. У меня есть определенные связи в России, но я не знаю, к кому именно обращаться. Мне пришлось бы искать кого-то в правительстве, а некоторые чиновники просто не интересуются анархистами, которые находятся в тюрьме. Если организация или анархисты скажут: «Джефф Монсон, давайте встретимся и обсудим это», — конечно.

С одним марксистом мы начали общаться примерно две недели назад. Он хочет распространять листовки, разговаривать с правительством и заниматься подобными вещами. Посмотрим, что из этого получится. Я не боюсь попасть в тюрьму и не боюсь кого-то разозлить. Думаю, люди ценят то, что я открыто говорю, что думаю. Даже если кто-то скажет: «Этот человек анархист, он хочет свергнуть правительство», — я не собираюсь свергать правительство, потому что не думаю, что это поможет людям. Я хочу работать ради анархистских идеалов. Я хотел бы избавиться от некоторых вещей, которые угнетают людей.

Я считаю, что величайшее зло — это капитализм. Это настоящий дьявол. 99,9% чиновников со мной не согласятся и будут яростно спорить, но я знаю, что это так, потому что побывал в разных странах и видел, что делает капитализм. Нам нужно что-то с этим делать. Я буду на 100% поддерживать идеи бесплатных услуг, взаимопомощи, обмена и солидарности — коммунистические идеалы.

Однажды я спорил с человеком о капитализме. Он говорил: «Нужно работать. Люди просто хотят получать все бесплатно. Жизнь так не устроена». Я спросил его: «Ты христианин?» Он ответил, что да. Тогда я спросил: «Как ты представляешь себе рай?». Он сказал: «Я с Иисусом, мы на лугу, рядом мои друзья и семья». Я спросил: «У всех всего достаточно? Все счастливы? Кого-то эксплуатируют? Кто-то голодает?». Он ответил: «Конечно, нет». Я сказал: «Вот именно этого я и хочу. Я хочу сделать нашу жизнь здесь хотя бы немного похожей на это».

— Как вы думаете, наступит ли когда-нибудь время, когда российских спортсменов перестанут дискриминировать во всем мире? Что должно произойти, чтобы ситуация изменилась?

— Америка контролирует спортивные организации, МОК и различные спортивные комиссии. У меня даже есть фотография в телефоне с цитатой президента МОК. Когда Америка вторглась в Афганистан или шла речь об Афганистане, он сказал, что спортсмены не должны и не будут наказаны за действия своего правительства. А через два дня после начала СВО российским спортсменам запретили участвовать в Олимпийских играх и выступать под российским флагом. Это происходит потому, что Америка контролирует МОК и спортивные организации.

Есть два варианта. Либо США должны потерять влияние на эти организации. Это может произойти, если Америка утратит международное влияние из-за отказа стран от доллара и перестанет быть единственной мировой сверхдержавой. Либо сами международные институты должны осознать, что это больше не Олимпиада, если страны не допускают к соревнованиям по политическим причинам.

Сейчас Израиль совершает настоящий геноцид. Это происходит у нас на глазах. Америка, Европа и Германия поддерживают Израиль. Израильских спортсменов при этом не отстраняют ни от одного международного соревнования — ни от футбола, ни от Олимпиады. И я, в определенной степени, согласен с этим. Спортсмены остаются спортсменами. Они тренируются, и их мнение о правительстве не должно влиять на возможность участвовать в соревнованиях. Они не принимают государственные решения. Почему их нужно наказывать за действия правительства?

Если применить этот принцип к Израилю, то я, хотя и резко выступаю против политики Израиля, не считаю, что его спортсменов нужно отстранять. Но думаю, российским спортсменам постепенно разрешат вернуться к соревнованиям. СВО не будет длиться вечно. После этого станет немного лучше.

— Вы выступаете против агрессии Израиля и поддерживаете палестинский народ. Как, по-вашему, должен закончиться этот конфликт? И должна ли Россия активнее участвовать в этой ситуации?

— Да, безусловно. Но как — хороший вопрос. Я многое потерял из-за своей позиции по Палестине: участие во множестве мероприятий, гонорары и другие возможности, потому что израильские олигархи, живущие в России, давили на организации, которые приглашали меня. Они говорили государственным чиновникам: «Не разрешайте ему проводить мероприятие в вашем городе». Такое происходило несколько раз за последний год. Я не уверен, что Россия может сделать многое, потому что здесь живет много сионистов из Израиля. 

Россия помогает в определенной степени. В Башкортостане есть беженцы из Сирии и Палестины. Я помогаю им, поддерживаю их, мы передавали им продукты, нашли работу для нескольких человек, одного устроили в колледж, возили их на экскурсии и старались проводить с ними разные мероприятия. 

Но если говорить о реальном решении проблемы, то без войны и угрозы применения силы я не знаю, как этого добиться. Потому что речь идет не только об Израиле, а об Америке. Без американского оружия и денег Израиль не смог бы продолжать войну. Израиль и США сейчас являются главной причиной войн в мире. В прошлом году Израиль бомбил семь разных стран, а США называют себя маяком мира, процветания и демократии, но постоянно ведут войны. 

Оксфордский университет проводил исследование истории США и подсчитал, что с 1972 года только американские санкции стали причиной смерти примерно 38 миллионов человек. И сами исследователи считают эту цифру заниженной. В эту цифру не входят Афганистан, Ирак, Иран, Куба и другие страны. При этом мы говорим о нацистах, которые убили шесть миллионов евреев во время Холокоста, и одновременно называем Америку великой демократией и защитником мира.

США свергали правительства по всей Южной и Центральной Америке, организовывали перевороты, поддерживали партизанские войны и убийства через ЦРУ — ради капитализма. И теперь эта огромная сила поддерживает Израиль, который является колониальным государством. Получается, что самая мощная колониальная держава в истории, обладающая крупнейшей армией и самым большим военным бюджетом, поддерживает расистское колониальное государство Израиль.

Если посмотреть на Конгресс и Сенат США, многие политики получают поддержку AIPAC (Американо-израильский комитет по общественным связям) и других произраильских и сионистских организаций. Если политик выступает против Израиля, ему говорят: «Мы больше не будем вас финансировать. Мы найдем вашего сменщика и вложим миллионы долларов в его кампанию». Пока Израиль контролирует Америку, я не вижу конца этому конфликту. 

* Meta — владелец Instagram, Facebook и WhatsApp, признана в РФ экстремистской организацией и запрещена.