Государственную наркологию Злобин называет «воняющим трупом», доставшимся в наследство от СССР. Ее задача — лишь детоксикация, но не психологическая работа с трезвым зависимым.
При этом эксперт защищает систему учета в диспансерах. Для многих семей — это клеймо, от которого они стараются уйти, в итоге попадая в рехабы с сомнительной репутацией. Но, по его словам, учет — это не кара, а защита. В первую очередь — безопасность.
«93% наркозависимых умирают. Основной симптом болезни — отрицание. Когда человека не ставят на учет, у него отнимают возможность узнать правду о себе», — обращает внимание Злобин.
Что касается именно подростков, тут эксперт подчеркивает: зависимому ребенку помочь гораздо сложнее, чем взрослому. Чаще всего дети живут в ребцентрах по принуждению. Как бы к ним хорошо ни относились, они будут воспринимать реабилитацию как наказание и предательство. Задача консультантов в том, чтобы избавить этих детей от чувства вины, объяснить, что стыдиться наркомании не надо. А запугивание наркотиками, алкоголем, по его мнению, — пустая трата денег и времени.
Выход Злобин видит в смене всей парадигмы. Вместо наркологии должна прийти аддиктология — междисциплинарная система помощи, где работают психологи, соцработники, педагоги, а не только врачи. Система реабилитационных центров и программа, по мнению эксперта, должны быть разработаны и приведены к единым стандартам.
Но главное препятствие, добавляет Злобин, — в сознании: к зависимым не хотят относиться как к больным. Он считает, что пока это отношение не изменится, рынок и дальше будут захватывать «частные тюрьмы».
Исповедь практиков: «Нас считают мошенниками»
Руководители некоторых частных центров указывают на другую сторону проблемы. Они говорят, что порядочным руководителям хороших центров приходится бороться не только с болезнью, но и с коллегами-мошенниками, и с равнодушием государства. Часто такие центры возглавляют бывшие зависимые, которые хотят помочь другим.
Руководитель центра «Основа жизни» Евгений Никифоров отмечает, что родители обращаются в частный рехаб уже в крайней стадии отчаяния, дошедшие до предела после бесполезных визитов к государственным психиатрам и наркологам, готовые на все ради спасения ребенка. Именно этой уязвимостью мастерски пользуются мошенники. Никифоров приводит стандартную схему:
«Мать прозванивает учреждения, ей говорят следующее: «Да вы что, какие год-полтора! Мы за месяц вашего ребенка превратим в конфетку…» Куда пойдет наивная мать? Конечно, ко вторым. Но есть нюанс: они ей не помогут», — объясняет Никифоров схему работы «экспресс-рехабов». В итоге подросток попадает в среду, где его зависимость может усугубиться.
Государственные диспансеры пугают учетом. Частные центры предлагают анонимность. Но проблема госучреждений, по мнению практиков, в другом.
«Там неквалифицированный персонал, немотивированные люди, потоковая система. Государство делает упор на детоксикацию, но не создает условий для настоящей психологической работы», — говорит руководитель проекта «ПАЗЛ» Алексей Фоменко.
Иногда вмешательство государства вредит. Никифоров рассказал, как полицейский во время проверки забрал из его центра девушку в остром психозе, которая кричала: «Спасите», — и, можно сказать, выпустил ее на улицу.
Еще одна проблема — конфликт внутри самого рынка. Одни центры работают на результат, другие — на «возвращаемость клиента». «Задача порядочного рехаба — сделать так, чтобы человек больше не вернулся. Миф о сверхприбыльности этого дела очень живуч. Цена ошибки здесь — тюрьма», — констатирует Никифоров.
По его мнению, нужно объединить усилия государственных диспансеров и частных центров, создать понятные правила и назначить ответственных за контроль.
Руководители рехабов и независимые эксперты сходятся в мнении, что государство создало опасный вакуум: нет единых стандартов, профильного контроля, диалога между государственной наркологией и частным сектором. Этот вакуум заполняют «частные тюрьмы», секты и мошенники, играющие на отчаянии семей.
Стигма против анонимности: реабилитация подростков в России превратилась в русскую рулетку
Что страшнее для семьи: официальная справка из наркодиспансера или полная неизвестность в частном рехабе? По мнению практикующих наркологов, этот выбор стал главной проблемой.
Врачи подтверждают, что для многих родителей запись в карте наркодиспансера опаснее, чем сам факт зависимости ребенка. Получается, что их главный кошмар — не болезнь, а справка. «Как обычно говорят родственники: «Он же не сможет купить оружие. Не сможет сесть за руль». Но родственникам этого не объяснишь. У нас же основная родительская функция — отмазывать», — приводит пример нарколог Василий Шуров.
По его словам, врачи-наркологи не просто так шесть лет учатся в институте и два года — в ординатуре. Они знают психологию, психиатрию, особенности воздействия веществ. Однако складывается стереотип, что нарколог — это враг, который замучает, поставит на учет, сделает «овощем».
«Человек приходит на медицинские процедуры, подписывает договор, согласие. Все прозрачно. Врач — дипломированный специалист, задача которого — решить проблему, а не усугубить ее», — отмечает Шуров.
