18+
Любой родитель впадает в панику, узнав, что его ребенок принимает наркотики. Нужно действовать немедленно. Пока сын или дочь находятся под кайфом, мать в слезах обзванивает диспансеры и реабилитационные центры. Так семья попадает в порочный круг: постановка на учет, мошеннические схемы, частные тюрьмы. На рынке реабилитации нет единых правил, не хватает грамотных специалистов. У многих семей просто нет денег на дорогое лечение. Мы поговорили с родителями, владельцами центров и наркологами, чтобы понять, почему в России так сложно спасти подростка.
В материале упоминаются запрещенные вещества. Редакция Daily Storm напоминает, что употребление наркотиков наносит непоправимый ущерб здоровью.
Несмотря на благополучие: когда наркотики приходят в дом
Детская наркомания давно перестала быть болезнью маргинальных семей. Даже там, где родители работают, не пьют и не употребляют, дети могут скатиться в эту яму. Частных центров много, но найти хороший почти невозможно, а государственные диспансеры часто бессильны.
Двое родителей, с которыми мы поговорили, рассказали, как они узнали об увлечении дочерей наркотиками и как начали искать помощь, зная, что каждая минута на счету.
49-летний Игорь развелся с женой, и двое детей остались жить с ней. Супруги разделили имущество, мужчина взялся погашать кредиты, купил им квартиру.
«Через полгода после развода ко мне пришел 13-летний сын. Он ушел из дома из-за нового сожителя матери — мужчина агрессивный, пил тогда, сейчас, говорят, кодируется. Я забрал мальчика, вырастил хорошим парнем. С дочерью все было сложнее. Первые три-четыре года бывшая жена запрещала ее видеть, прятала. Но общение я все равно старался поддерживать. Видел, что атмосфера в том доме неблагополучная: мать не пила, но тот мужчина… И дочь на этом фоне росла», — рассказал Игорь.
По словам отца, в 12 лет девочку «подхватила улица». Она оказалась в той среде, где нашла поддержку и… вредные привычки. В апреле 2025 года раздался звонок. Дочь вся в слезах умоляла: «Пап, все, я больше не могу, забери меня». И он забрал. Масштабы проблемы стали ясны, когда она переехала к отцу насовсем. «Сигареты, алкоголь, токсикомания — всем этим жила моя маленькая дочь», — перечисляет Игорь.
У девочки были ночные панические атаки, из-за этого отец не спал полтора месяца. Долгими разговорами ему удавалось успокоить дочь, но периодически все повторялось. Сначала Игорь обращался к частным психологам, в государственный наркодиспансер. «Мы ходили на консультации к хорошему психологу. И после нескольких встреч она сама мне сказала: «Я бы порекомендовала вам найти реабилитационный центр», — говорит он.
Игорь стал искать. Сначала в интернете, потом через знакомых. Объездил несколько учреждений. Но, по словам мужчины, не все шли навстречу: на просьбу приехать и пообщаться некоторые вешали трубку. Когда он стал узнавать о государственных вариантах реабилитации, столкнулся с нехваткой мест и несоответствием по возрасту.
«Очередь в госучреждениях — это абсурд, когда помощь нужна здесь и сейчас», — объясняет мужчина. Он вспоминает слова своего адвоката о том, что дети вообще не застрахованы государством. «Я в этом убедился на личном опыте, и не раз», — добавляет Игорь.
В другой семье спасала своего ребенка мама. Женщина рассказала Daily Storm, что их дочь была отличницей, участвовала в различных конкурсах. Но все изменилось после переезда в другой город. Начался подростковый период, обновилась среда общения.
Когда она пришла в новую школу, начались травля и издевательства. По словам матери, после этого у дочки появились сильные проблемы с желудком, она кричала, что ей нужен психиатр. Тогда родители думали, что девочка устала от учебы и репетиторов. В итоге ребенок нашел компанию, где его приняли, — компанию, где главным интересом были наркотики.
«Мы не могли поверить, потому что всегда с ней хорошо общались, а она вдруг стала замкнутой. И вот однажды вечером мы увидели, что ребенок невменяем. Я не стала молчать, как некоторые, думая, что само пройдет. Я вызвала скорую, и мне подтвердили худшее. Начался долгий путь к выздоровлению», — продолжила Елена.
В государственном наркодиспансере, куда обратилась мать, заведующая отделением прямо сказала: «Месяц — это не лечение. Они там сближаются и срываются снова. Хотите спасти — хватайте, не давая опомниться».
Так родители и поступили. Пока дочь месяц была в диспансере, они искали реабилитационный центр. Объездили несколько городов и даже регионов. Главным условием было раздельное проживание: женский дом отдельно от мужского.
«Когда мы искали центр, видели ужасные условия там, где дети жили вместе со взрослыми. Мы не хотели этого для своего ребенка», — говорит Елена.
Обе семьи сначала пошли к государству — и обе столкнулись со стеной. Это заставило их искать частные центры.
Частная тюрьма вместо помощи: как в России делают бизнес на реабилитации наркозависимых
Люди едут в рехабы за спасением, а попадают в «тюрьму». Рынок реабилитации наркозависимых в России все чаще превращается в бизнес на отчаянии. Вместо лечения людей ломают, а «центры помощи» становятся филиалами сект или просто камерами.
Судя по данным Росстата, число наркоманов снижается. В 2015 году на учете стояло 288 тысяч человек, а в 2024-м уже 208 тысяч. В целом же, больных наркоманией стали выявлять гораздо меньше. Например, в том же 2015-м на диспансерное наблюдение поставили чуть больше 20 тысяч человек, у которых болезнь обнаружили впервые. А в 2024-м году ее диагностировали у 12,9 тысяч пациентов. Впрочем, эксперты ставят под сомнение репрезентативность этой статистики.
Как отмечает руководитель проекта «Рехаб-контроль» Денис Злобин, порой на учет пациентов ставят с мягким диагнозом «пагубное потребление», который не попадает в статистику. Наркотики стали другими — «соли», «спайсы». Их потребители реже доходят до государственных врачей.
«Люди боятся постановки на учет. Они либо не идут к врачам совсем, либо бегут в частные центры. Поэтому цифры показывают не всех больных, а лишь тех, кто прошел через фильтры государства», — объясняет руководитель проекта «Рехаб-контроль» Денис Злобин.
По его словам, рынок наводнили опасные псевдоцентры. То, что они выдают за реабилитацию, чаще всего ею не является. Вместо получения помощи люди попадают в частные тюрьмы, становятся жертвами религиозных фанатиков. Проблема не в одной-двух организациях, а в целой индустрии.
Справка: проект «Рехаб-контроль» создавался в 2009 году как ответ сети организаций, признанных сектой. Эти структуры насильственно удерживали людей под видом помощи. Сегодня «Рехаб-контроль» занимается разбором недобросовестных организаций на рынке реабилитации наркоманов.
Качественных центров — единицы. Остальные — это «частные тюрьмы», которые готовы взять человека против его воли. Есть религиозные центры, где лечат молитвой. «Просто признай Христа своим Господом — и исцелишься», — говорит Злобин. Есть и откровенно опасные проекты вроде «Нарконона» от сайентологов*.
«Решетки на дверях, закрытые окна. Консультанты — это на самом деле надзиратели. В основе их системы — сломленный человек. В некоторых центрах висит доска, и каждый день нужно написать пять замечаний в отношении других постояльцев. Представляете, какой это разлад? Даже если кто-то тебе нравится, ты видишь, как он пишет на тебя донос», — описывает ситуацию собеседник.
Он также убежден, что реабилитационные центры, насильно удерживающие людей, добиваются противоположного эффекта: число зависимых растет, в том числе из-за этой практики насилия. Каждый зависимый живет с чувством вины и стыда за себя, а система лишь усиливает это чувство, чтобы полностью подчинить волю человека. Так считает эксперт.
Государственную наркологию Злобин называет «воняющим трупом», доставшимся в наследство от СССР. Ее задача — лишь детоксикация, но не психологическая работа с трезвым зависимым.
При этом эксперт защищает систему учета в диспансерах. Для многих семей — это клеймо, от которого они стараются уйти, в итоге попадая в рехабы с сомнительной репутацией. Но, по его словам, учет — это не кара, а защита. В первую очередь — безопасность.
«93% наркозависимых умирают. Основной симптом болезни — отрицание. Когда человека не ставят на учет, у него отнимают возможность узнать правду о себе», — обращает внимание Злобин.
Что касается именно подростков, тут эксперт подчеркивает: зависимому ребенку помочь гораздо сложнее, чем взрослому. Чаще всего дети живут в ребцентрах по принуждению. Как бы к ним хорошо ни относились, они будут воспринимать реабилитацию как наказание и предательство. Задача консультантов в том, чтобы избавить этих детей от чувства вины, объяснить, что стыдиться наркомании не надо. А запугивание наркотиками, алкоголем, по его мнению, — пустая трата денег и времени.
Выход Злобин видит в смене всей парадигмы. Вместо наркологии должна прийти аддиктология — междисциплинарная система помощи, где работают психологи, соцработники, педагоги, а не только врачи. Система реабилитационных центров и программа, по мнению эксперта, должны быть разработаны и приведены к единым стандартам.
Но главное препятствие, добавляет Злобин, — в сознании: к зависимым не хотят относиться как к больным. Он считает, что пока это отношение не изменится, рынок и дальше будут захватывать «частные тюрьмы».
Исповедь практиков: «Нас считают мошенниками»
Руководители некоторых частных центров указывают на другую сторону проблемы. Они говорят, что порядочным руководителям хороших центров приходится бороться не только с болезнью, но и с коллегами-мошенниками, и с равнодушием государства. Часто такие центры возглавляют бывшие зависимые, которые хотят помочь другим.
Руководитель центра «Основа жизни» Евгений Никифоров отмечает, что родители обращаются в частный рехаб уже в крайней стадии отчаяния, дошедшие до предела после бесполезных визитов к государственным психиатрам и наркологам, готовые на все ради спасения ребенка. Именно этой уязвимостью мастерски пользуются мошенники. Никифоров приводит стандартную схему:
«Мать прозванивает учреждения, ей говорят следующее: «Да вы что, какие год-полтора! Мы за месяц вашего ребенка превратим в конфетку…» Куда пойдет наивная мать? Конечно, ко вторым. Но есть нюанс: они ей не помогут», — объясняет Никифоров схему работы «экспресс-рехабов». В итоге подросток попадает в среду, где его зависимость может усугубиться.
Государственные диспансеры пугают учетом. Частные центры предлагают анонимность. Но проблема госучреждений, по мнению практиков, в другом.
«Там неквалифицированный персонал, немотивированные люди, потоковая система. Государство делает упор на детоксикацию, но не создает условий для настоящей психологической работы», — говорит руководитель проекта «ПАЗЛ» Алексей Фоменко.
Иногда вмешательство государства вредит. Никифоров рассказал, как полицейский во время проверки забрал из его центра девушку в остром психозе, которая кричала: «Спасите», — и, можно сказать, выпустил ее на улицу.
Еще одна проблема — конфликт внутри самого рынка. Одни центры работают на результат, другие — на «возвращаемость клиента». «Задача порядочного рехаба — сделать так, чтобы человек больше не вернулся. Миф о сверхприбыльности этого дела очень живуч. Цена ошибки здесь — тюрьма», — констатирует Никифоров.
По его мнению, нужно объединить усилия государственных диспансеров и частных центров, создать понятные правила и назначить ответственных за контроль.
Руководители рехабов и независимые эксперты сходятся в мнении, что государство создало опасный вакуум: нет единых стандартов, профильного контроля, диалога между государственной наркологией и частным сектором. Этот вакуум заполняют «частные тюрьмы», секты и мошенники, играющие на отчаянии семей.
Стигма против анонимности: реабилитация подростков в России превратилась в русскую рулетку
Что страшнее для семьи: официальная справка из наркодиспансера или полная неизвестность в частном рехабе? По мнению практикующих наркологов, этот выбор стал главной проблемой.
Врачи подтверждают, что для многих родителей запись в карте наркодиспансера опаснее, чем сам факт зависимости ребенка. Получается, что их главный кошмар — не болезнь, а справка. «Как обычно говорят родственники: «Он же не сможет купить оружие. Не сможет сесть за руль». Но родственникам этого не объяснишь. У нас же основная родительская функция — отмазывать», — приводит пример нарколог Василий Шуров.
По его словам, врачи-наркологи не просто так шесть лет учатся в институте и два года — в ординатуре. Они знают психологию, психиатрию, особенности воздействия веществ. Однако складывается стереотип, что нарколог — это враг, который замучает, поставит на учет, сделает «овощем».
«Человек приходит на медицинские процедуры, подписывает договор, согласие. Все прозрачно. Врач — дипломированный специалист, задача которого — решить проблему, а не усугубить ее», — отмечает Шуров.
Психиатр-нарколог Вероника Готлиб, которая основала и на протяжении 16 лет была руководителем единственного в России детского наркологического центра ГБУЗ «МНПЦ наркологии», уточняет, что для несовершеннолетних диспансерное наблюдение чаще всего носит временный характер. При соблюдении условий и отсутствии рецидивов в течение года подростка снимают с учета без негативных последствий.
Но, констатирует Готлиб, после детоксикации в государственной системе «ими практически никто не занимается». Многие семьи лишены выбора и вынуждены идти в частный сектор из-за катастрофической нехватки мест и квалифицированных кадров в госучреждениях.
Между тем ключевая проблема — отсутствие обязательного лицензирования именно реабилитационной деятельности. Частный центр может работать на основании лицензии на медицинские или психологические услуги, что не гарантирует качества комплексной программы.
«Частные центры никем не лицензируются в части непосредственно реабилитации. Это приводит к ситуации «кто в лес, кто по дрова». Организацией может руководить человек без профильного образования», — заявляет Шуров.
Вероника Готлиб сравнивает этот рынок с системой общественного питания, где сосуществуют «рестораны со звездами «Мишлен» и забегаловки, где можно отравиться».
Инструкция для отчаявшихся: на что смотреть при выборе
Когда правила не написаны, родителям приходится самим становиться экспертами. Вот на что советуют обращать внимание врачи.
Первое — это специализация, связанная именно с подростками. Реабилитация детей требует принципиально иных методик, чем работа со взрослыми, с упором на педагогику, а не на насилие.
«С подростками сложнее, потому что у них неустойчивая психика и незрелые центры контроля поведения. Это очень трудная работа», — признает Шуров. Готлиб добавляет, что это «совершенно другая мера ответственности»: если взрослый может уйти, за безопасность подростка центр отвечает по всей строгости закона.
Второй ключевой критерий — обязательное вовлечение семьи в процесс. «Если центр говорит, что вы не будете видеть ребенка полгода — это повод сильно насторожиться», — предупреждает Готлиб. Работа должна вестись со всей семьей.
Третий пункт — профессиональный состав. В штате обязательны дипломированные врачи-наркологи или психиатры, клинические психологи, а не только «консультанты из числа выздоравливающих». Родителям следует требовать полной прозрачности условий и программы.
Наконец, эффективная реабилитация не заканчивается выходом из стационара. «Наличие программы амбулаторного сопровождения для возвращения к обычной жизни — признак серьезного подхода», — подчеркивает Готлиб.
Текущая ситуация, по мнению врачей, формирует порочный круг: государственная система не развивается, а частный рынок неконтролируемо растет.
Выход эксперты видят только в системных изменениях: обязательная медицинская лицензия, подходящие для реабилитации здания, проведение плановых и внеплановых проверок, чтобы не было серой зоны. По мнению наркологов, необходимо расширять сеть доступной государственной помощи с гарантией анонимности на этапе обращения и создавать жесткие федеральные стандарты для всех ребцентров.
Эпилог
Игорю, чьи историю мы рассказывали в начале материала, удалось найти учреждение, которое ему понравилось: «Сейчас дочь там уже почти полгода, я успокоился. Я практически знаю всю их программу. Мне понравилось, что у них ведется параллельная очень серьезная работа с родителями. Есть групповые и индивидуальные занятия, а раз в квартал — интенсив для родителей».
Мамы и папы приезжают, живут в гостинице неподалеку, погружаются в процесс. Сама хозяйка центра периодически скидывает видео в онлайн-режиме, рассказывает о реабилитации и честно предупреждает: «Не ждите чуда, работайте над тем, что мы вам предлагаем».
Центр, где девочка проходит реабилитацию, закрытый, с большой территорией. Там есть отдельный корпус со школой. Для тех, кто уже окреп и прошел часть программы, больше свободы: они могут ездить с руководителями за посылками, кто-то после 9-го класса учится в техникуме.
Елене тоже удалось найти для дочери подходящий вариант. «В выбранном нами центре были свои нюансы, но не было того насилия, о котором рассказывают, говоря про некоторые места. Мы специально оговаривали возможность видеть ребенка и быть на связи. Отвергли «курорт» за 120 тысяч в месяц с бассейном и йогой. Человек должен осознать последствия, а не плыть по течению», — уверена женщина.
В общей сложности на реабилитацию ее дочери ушло около двух лет. Сейчас она поступила в колледж на бюджет, нашла работу, снимает квартиру.
