«Теперь спросите меня — в чем счастье на земле?»: где жил и творил режиссер Константин Станиславский

Бывают такие места, в которые ты влюбляешься в один миг. Заходишь, останавливаешься и вдруг понимаешь — оно «твое»! Такое тут скопление доброй, теплой энергетики, такая любовь. А может, все потому, что мы в Доме-музее Константина Станиславского? Великого педагога и театрального режиссера, который говорил, что «мысль, прежде чем стать мыслью, была чувством», и что трудное нужно сделать «привычным, привычное — легким и легкое — прекрасным».

«Я понял, что «надо идти от себя»

О том, что в столице есть такое место силы, мы узнали от Владимира Львовича Машкова, когда он вручал студенческие билеты ребятам из Московской театральной Школы Олега Табакова.  

«Я очень часто прихожу ночью сюда, — рассказывал артист. — Походить возле дома... Хожу и мысленно задаю вопрос: «Константин Сергеевич, делать ли мне это или это?»

Хожу-хожу. Ночь. И только два красных глаза сигнализации мигают!»

По его словам, сначала ему это показалось недобрым знаком, а затем он увидел надпись на двери «От себя». И понял, что «надо идти от себя».

«Я люблю фразу Товстоногова, который говорил: «Чтобы нам бежать за Станиславским, нужны крепкие ноги», — вспоминает Машков. — И я верю, что когда мы в светлое будущее прибежим, нас там встретит молодой, улыбающийся Станиславский».

Здесь росла сирень и цвели яблони

Здание музея является объектом культурного наследия федерального значения и имеет каменные жилые палаты 1645 года. В Москве таких сейчас раз-два и обчелся. А во дворе так тихо, что можно услышать, как бьется сердце.   

Она везде, эта тишина: и в высоких окнах, и в полуоткрытой форточке. Тут веет домом, и кажется, что из этой двери сейчас выйдет кто-то родной!       

Присмотритесь к этим фото, и вы увидите полукружие арки — это бывшие въездные ворота для карет, а в корнях одного из деревьев живет домовой. Это администратор музея Алмаз Хакимов решил похулиганить и изобразил два больших внимательных глаза. Поэтому будете рядом, знайте: за вами следят.  

«А вот этому дереву уже более трехсот лет! — вспоминает заведующая Домом-музеем Анаит Овчинникова. — Нет, Станиславский его не сажал, это миф. Когда он сюда приехал, этот тополь уже рос. Но он действительно старый. У него даже есть охранная грамота. Ну уж Наполеона-то он точно видел!» 

«Это как с той беседкой, — говорит Алмаз Рубинович, — про которую ведущие экскурсий обычно рассказывают, что она была его любимым местом. Хотя ее построили всего три года назад».  

«Видите ту пятиэтажку? — показывает Анаит Александровна.— При Станиславском на этом месте был очень красивый яблоневый сад и росла сирень. Никаких яблонь там, конечно, уже нет, но сирень еще осталась».

Теплое солнце слизывает последний снег, во дворе щебечут воробьи и нам так и представляется уставший Константин Сергеевич, который, закончив репетицию, выходит во двор и любуется бирюзовым мартовским небом и первыми зелеными почками.   

«Сейчас он продает свои последние брюки» 

Леонтьевский переулок считается одним из самых старых в Москве и назван так в честь двоюродного дяди Петра I, генерал-губернатора Киевской губернии Михаила Леонтьева. В стародавние времена эти места пересекал Успенский вражек — приток реки Неглинки, а по берегам этого ручья стали селиться люди.

В начале XVII века часть владений принадлежала роду Толстых, а в 1645-м здесь начали возводить каменные палаты, которые потом купит подпоручик Петр Хлопов — и уже при нем они приобретут черты классицизма. Здесь надстроят второй этаж, а главный фасад будет оформлен в стиле ампир с центральным ризалитом и ионическими портиками.

Да чего здесь только не было: и резиденция генерал-майора Николая Ермолова, и дом благотворительницы Веры Спиридоновой. Пока в марте 1921 года сюда не переехал один из самых интересных жителей — актер, режиссер и реформатор театра Константин Сергеевич Станиславский (настоящая фамилия Алексеев).

Его прежний дом в Каретном Ряду уж очень приглянулся советским властям, и нужно было искать новый.

Из письма Анатолия Луначарского Владимиру Ленину:

«Дорогой Владимир Ильич, руководитель Художественного театра Станиславский — один из самых редких людей как в моральном отношении, так и в качестве несравненного художника. Мне очень хочется всячески облегчить его положение. Я, конечно, добьюсь для него академического пайка (сейчас он продает свои последние брюки на Сухаревой), но меня гораздо больше огорчает то, что В. Д. Бонч-Бруевич выселяет его из дома, в котором он жил в течение очень долгого времени и с которым сроднился.

В свое время я обратился к Бонч-Бруевичу с просьбой отказаться от реквизиции квартиры Станиславского, но Владимир Дмитриевич, обычно столь мягкий, заявил мне, что он не может отказаться ввиду нужды автобазы».  

Искусство посреди коммуналок

Прощаться с прошлым было непросто. Ведь там, в Каретном, режиссер провел 17 лет своей жизни. Там бывали Максим Горький и Александр Блок, Федор Шаляпин и Владимир Немирович-Данченко. Там выросли его дети.

«Парадную дверь всегда открывал старый слуга Алексеевых Василий, — вспоминала жена Александра Таирова, актриса Алиса Коонен. — Он почему-то напоминал мне Фирса из «Вишневого сада». Обращался он с Константином Сергеевичем, как с малым ребенком: при выходе из дому обязательно подавал ему галоши, какая бы ни была погода, а выпроваживая в театр, непременно наказывал не давать извозчику больше пятиалтынного».

Но в последнее время квартира уже не отапливается, и семья режиссера переезжает в Леонтьевский, где делит дом с такими же «выселенцами».

Артист занял второй этаж. Часть комнат была жилой, часть — принадлежала Оперной студии, а на первом и третьем расположились коммуналки. Внизу — ютились бывшие аристократы. Наверху — крестьяне. Вот такие «шутки» истории!

Говорят, одна из соседок никак не могла понять, почему кому-то дают комнатенку, а кому-то — целый этаж, и упорно строчила в инстанции.

А еще здесь было очень холодно. И в особенно морозные ночи все члены семьи собирались в одном зале и ложились спать на полу. Как говорится, в тесноте да не в обиде, зато поближе к печке-буржуйке.

«А успех? Бренность» 

Чтобы попасть в особняк, нужно пройти во внутренний дворик. На дверях — табличка «От себя». Так вот где был Владимир Львович! В коридоре — стойкий запах дерева. Никакого «тюнинга», здесь все настоящее!   

Первое, что бросается в глаза — это парадная лестница с резными перилами и духовное завещание:

«Долго жил. Много видел. Имел семью, детей. Искал славы. Нашел. Видел почести, был молод. Состарился. Скоро надо умирать. Теперь спросите у меня: в чем счастье на земле?

В познавании. В искусстве и работе, в постигновении его. Познавая искусство в себе, познаешь природу, жизнь мира, смысл жизни, познаешь душу — талант! Выше счастья этого нет. А успех? Бренность...

К. С. Станиславский, 20 января 1933 г.»

Кстати, лестница еще и скрипит, и этот звук оставили специально. Поэтому идти по ней одно сплошное удовольствие! А может, еще разок? Сбегаем на три ступеньки вниз и поднимаемся обратно. Волшебно!  

«Купчина бесится»

За ящиком с тапочками виднеются палаты. Это — самая древняя часть дома, которая датируется еще XVII веком. До 1980-х здесь располагались коммунальные квартиры, а теперь находится экспозиция, посвященная постановке пьесы «Царь Федоръ Ioанновичъ».

Премьерный показ состоялся 26 февраля 1898 года, и теперь эта дата считается днем рождения Московского Художественного театра.

«Взгляните на эту афишу! — предлагает смотритель Дома-музея Ирина Орлова. — Самый дешевый билет стоил 25 копеек, а самый дорогой — 11 рублей. Для сравнения: цена хорошего белого хлеба была девять копеек. И нашлись желающие!»

«Как вы догадываетесь, те, кто покупал билеты по 11 рублей, были очень богатыми людьми. И они шли скептически настроенными, — продолжает Ирина Николаевна. — Мол, «купчина с жиру бесится!» Но когда открылся занавес, зал ахнул! В нем повисла тишина, а потом начались аплодисменты. И это — еще до премьеры, потому что зрители увидели настоящую, подлинную Русь!»

Трон — точная копия того, который представлен в Оружейной палате Московского Кремля, а секиры, шлемы и ендовы собраны в поездках по России. В углу — Боголюбская икона Божией Матери. Еще старообрядческая, она отличается мягким и возвышенным письмом, а чтобы вынести ее на сцену, понадобился специальный указ Священного синода. Считалось, что лицедейство и религия несовместимы.

Чем не чудо? Как и то, что пьесу — разрешили.

«Дело в том, что данное произведение было запрещено цензурой и более тридцати лет лежало на полке, — отмечает смотритель. — А у Станиславского получилось, ему позволили!»

«Играя злого, ищи, где он добрый»

Но про «купчину» — это точно не о нем. Режиссер лично составлял тексты писем для сбора средств в пользу неимущих москвичей. Выступал в помощь детям из приюта на Девичьем поле. Участвовал в сборе пожертвований на поддержку бесплатных столовых для детей, пострадавших от Первой мировой.  

Он был таким же, как его прадед Семен Алексеев, чье имя значилось на мраморной плите благотворителей Храма Христа Спасителя. Семен Алексеевич помогал народному ополчению 1812 года.

Как — отец Сергей Владимирович, который во время русско-турецкой войны (1877 — 1878 гг.) обратился к московским промышленникам с предложением помочь семьям погибших.  

Как — двоюродный брат Николай Алексеев, московский городской голова, по-нашему мэр, благодаря которому в столице наконец-то появилась хорошая психиатрическая больница (та самая клиническая больница №1 имени Н. А. Алексеева, с 1922 по 1994 — имени П. П. Кащенко), асфальтовые мостовые, электрические фонари и еще много-много всего.   

А знаменитая система Станиславского определенно носит христианское начало! Играя злого, ищи, где он добрый. Ведь зародыш образа Божьего есть даже в отрицательных героях. 

Поэтому когда нам предлагают зайти на сцену, на которой он стоял, — это, конечно, только трепет!

«Мы стояли вокруг, а он молча смотрел на колонны»  

Онегинский зал был назван в честь первой постановки оперы «Евгений Онегин». Она шла под аккомпанемент рояля, который до сих пор стоит на том же месте.

«Запомнился тот момент, когда мы во главе с Константином Сергеевичем вошли в этот пустой зал, — делился певец Павел Румянцев. — В зале было холодно, — дом еще не отапливался, — от недавно вымытого пола веяло сыростью, но яркое зимнее солнце наполняло весь зал блеском, отчего он казался очень нарядным и парадным. Константин Сергеевич был в шубе. Серебряная голова его сверкала на солнце. Мы стояли молча. Было тихо, и только подвески люстры слабо вздрагивали от проезжавшего по улице грузовика.

«Вот вам и готовая декорация для «Онегина», — вдруг сказал он». 

Непосредственно к Онегинскому примыкает Красный зал, который служил репетиционной комнатой и одновременно гримеркой. Этому зеркалу — 150 лет! Оно сделано в китайском стиле. А в этих шкафах хранились ноты и либретто. Их стекла имитируют витражи, потому что Станиславский увлекался темой рыцарства.  

Но самое главное — это стол, за которым и происходило таинство.

«Именно за ним студийцы и учились системе Станиславского, — рассказывает нам Ирина Орлова, — на тех самых застольных репетициях».  

«Надо переходить границы правды!»

Большие чувства и переживания требуют больших способностей, большой техники и большого образования, считал режиссер, и страшно боялся серости и однотонности.

«Чем их вытравить? — спрашивал он. — Первый акт — хорошие, благородные актеры, хорошо. Второй акт — хорошо, но что же дальше? Третий акт — ну, видел, знаю, что хорошо, но дальше, дальше! Четвертый акт. Ну!.. Ну же... Еще! Пятый акт — да, видел, черт вас возьми! Ну... А, да ну вас к чертям. Все это происходит потому, что слишком боятся штампов, лжи. Держатся далеко от границы и далеко до предела большой правды и остаются в малой правде. Надо делать иначе. Надо переходить границы правды, — познавать перейденное расстояние — по нему узнавать, где эта граница».

А это святая святых — его кабинет...

«Все великолепие этого зала — люстры, зеркала, канделябры и голландские печи — это все осталось от прежней владелицы Веры Спиридоновой, — уточняет экскурсовод. — А скромная, но очень добротная мебель, книги и картины — это то, что он привез из Каретного Ряда. В том числе — свою любимую рыцарскую дверь. Она из дуба и очень тяжелая!»

Дверь была сделана как часть декорации для спектакля «Скупой рыцарь» в 1888 году по эскизам художника Соллогуба и после этой постановки «переезжала» вслед за Станиславским. Многие артисты верят: если потрогать ее ручку, это принесет удачу.

Интересно, что полки с книгами как бы делят зал на части, потому что во время репетиций кабинет вдруг превращался в сцену. Они были такой линией кулис.

«За анфиладными дверьми пели оперные певцы Большого театра, — описывает наша собеседница, — а здесь — играли артисты! Станиславский раздвигал двери и включал софиты. За открытым окошком — располагался суфлер».

«Когда здоровье не позволяло, он вел репетиции по телефону»

У окна расположились большой письменный стол, за которым Константин Сергеевич создал книгу «Моя жизнь в искусстве», и кресло. Это знаменитый стул-савонарола. Он куплен в Италии и привезен специально для спектакля «Отелло».

Чуть поодаль спрятались фонограф Эдисона (подарок американского народа; похожие были только у Федора Шаляпина и у Льва Толстого) и дорожные кофры. На них даже сохранились этикетки!

А когда работать стало совсем тяжело, кабинетом стала спальня. Но здесь как-то очень грустно. Может быть, от осознания того, что режиссер умер вот на той кровати.

На шкафу — подарок Айседоры Дункан. Это ваза из веджвудского фарфора. Возле подушки — отводная трубка.

«Когда здоровье не позволяло, Станиславский проводил репетиции по телефону, — объясняет сотрудница музея. — И здесь же трудился над книгой «Работа актера над собой». А так как это было полусидя-полулежа, приспособил картонку».

На столе — пенсне, рукопись, прикрытый бумажкой стакан для воды. Да, невесело...

«Получается, что этому дому почти 400 лет, — спрашиваем мы. — А не водится ли тут еще и каких-нибудь призраков?»

«Боже сохрани! Вы же видели икону. Здесь только любовь!» 

«Тут все родное, настоящее» 

После войны 1812 года здание решили перестроить. У него появились колонны и карнизы, лепные капители и темперная роспись потолков, а в 1830-х — пилоны въездных ворот.   

«И это нормальная история для старых домов, — рассказывает нам главный редактор журнала «Московский краевед» Михаил Коробко, — когда их перестраивали в зависимости от эпохи. Я не могу сказать, что от тех палат очень уж большая радость. Интереснее, когда они не переделаны. Однако это тоже замечательно: что есть и более ранний период».   

«Какой это стиль? Если говорить про нынешние декорации, я употребил бы слово классицизм, — поясняет москвовед. — Вот эти пилястры с капителями — это классицизм! И вот эти окна с мелкой расстекловкой! Кстати, в моем детстве этот домик был другого цвета. Мне кажется, что розовым».

А любимые места?

«Ну давайте не забывать, что Станиславский был из рода Алексеевых, и они имели средства. Я отметил бы здоровенные шкафы. Готика и псевдорусский стиль. А также сами интерьеры. Потому что с подлинными интерьерами у нас сейчас не очень. В советское время все настолько уплотнялось и кромсалось, что когда ты вдруг видишь что-то живое и настоящее, это очень здорово. Это большая редкость, чудо и огромное везение, что все это сохранилось!»

«Интересны и ступеньки к сцене, — продолжает Михаил. — Если присмотреться ближе, то будет заметно, что пол имеет перепад высот. И это от того, что здание росло и перестраивалось. Они тоже натуральные!

Да все! Голландские печи, картины... Это не реставраторская имитация, а родное и настоящее!»

Константина Сергеевича не стало в августе 1938 года. Чтобы проводить его в последний путь, пришла вся Москва. Процессия двигалась по Тверской (тогда улице Горького) и по Манежной площади, а впереди шел траурный кортеж машин. 

Последняя статья Станиславского была сдана в набор всего за месяц до его смерти и была посвящена молодежи. 

«Без упорного, кропотливого труда талант превращается в красивую побрякушку, — писал он. — Чтобы этого не случилось, приучайте себя, молодые друзья, к терпению в работе, выполняйте ее сознательно и радостно. И никогда не успокаивайтесь над сделанным, помня, что возможность совершенствования в искусстве неисчерпаема».

Пока идем обратно, думаем, так в чем же счастье на земле...

Возможно, счастье — это уметь чувствовать? Ведь правда, Константин Сергеевич?